Кельтская мифология / Уладский цикл

Назад к разделу

Поражение у Маг Муиртемне

Войска четырех великих королевств Ирландии расположились лагерем у Бреслех Морна Маг Муиртемне. Свою долю скота и иной добычи отправили они на юг к Клитар Бо Улад. Недалеко от них, у Ферта и Лерга, остановился Кухулин, и к вечеру возница Лаэг, сын Риангабара, разжег для пего огонь. Далеко впереди, через головы воинов четырех великих королевств Ирландии, увидел он в лучах уходящего в вечерние облака солнца огненный блеск золотого оружия. Гнев н ярость наполнили его при виде войска, ибо немало там было врагов и немало противников. Взял он тогда два копья, щит да меч и затряс щитом, воздел ввысь копья, замахал мечом, и боевой клич вырвался у него из горла. Ужасен был крик Кухулина, и вторили ему духи, призраки, оборотни и демоны воздуха, а сама Немайн, богиня войны, наслала смятение на лагерь ирландцев. Звон оружия и наконечников копий заполнил лагерь, и сто человек замертво пали в ту ночь от безумия н ужаса.

 

Между тем вот что увидел Лаэг: человека, что с северо-востока направлялся прямо к ним через лагерь ирландцев.

 

— Едет к нам воин, о Кухулин! — сказал Лаэг.

 

— Каков он собой? — спросил Кухулин.

 

— Не трудно ответить — высок он и строен, свободно лежат его пышные золотистые пудри волос. В зеленый плащ он закутан, что у груди скреплен серебряной заколкой. Рубаха королевского сукна до самых колен прикрывает его белоснежную кожу. Нитью багряной из красного золота прошита рубаха. В руках у него черный щит с тяжелой шишкой из светлой бронза. Несет он пятиконечное копье и раздвоенный дротик. Дивно играет и тешится он тем оружием. Никто не стремится к нему, да и он ни к кому не подходит, словно и не видят его в лагере войск четырех великих королевств Ирландии.

 

— Так и есть, брат мой,— молвил Кухулин,— это мой друг из волшебных холмов, что пришел облегчить мой дух, ибо там знают, какое мне выпало бремя — сражаться в одиночку с войсками четырех великих королевств Ирландии во время Похищения.

 

Подъехал к ним воин и, сжалившись над Кухулином, заговорил с ним.

 

— Поспи теперь крепким сном у Ферта и Лерга до исхода трех дней и трех ночей,— сказал он,— а дотоле я сам буду биться с врагами.

 

Тогда в глубокий сон погрузился Кухулин у Ферта и Лерга. Долог был этот сон, но велика была и усталость воина, не знавшего отдыха с понедельника перед Самайном до пятницы после весеннего празднества. Лишь после полудня забывался он недолгим сном, склонив голову на кулак, в кулаке зажимая копье, а копье положив на колено, но и тогда он рубил и колол, поражал и крушил войска четырех великих королевств Ирландии. Меж тем растения из сидов, чудные травы и зелья приложил воин к ранениям бессчетным, рубцам и порезам Кухулина, так что тот исцелился во сне, сам не зная об этом.

 

В ту самую пору пришли на юг из Эмайн трижды пятьдесят юношей, трижды пятьдесят королевских сыновей во главе с Фолломайном, сыном Конхобара. Трижды сразились они с врагами, и втрое больше, чем было их, пало ирландцев, по и средь них никого не осталось в живых, кроме самого Фолломайпа. Поклялся тогда Фолломайн, что во веки веков не вернется он в Эмайн, не унеся с собой головы Айлпля с его золотой короной. Нелегкое дело задумал он, ибо вышли против Фолломайна два сына Бейте, сына Бани, два сына приемных родителей Айлиля, и поразили его насмерть.

 

Вот рассказ о Кончине юношей из Улада и Фолломайна, сына Конхобара.


 

Между тем, до исхода трех дней и ночей глубоким сном спал Кухулин у Ферта и Лерга. Очнувшись от сна, провел он рукой по лицу и покраснел с головы до ног. Крепок стал духом Кухулин, будто он шел на собрание народа, в поход, па свидание, на пир иль на одно из ирландских торжеств.

 

— Долго ли спал я сегодня, о воин? — спросил Кухулин.

 

— Три дня и три ночи,— отвечал тот.

 

— Горе мне! — вскричал тут Кухулин.

 

— Отчего же? — молвил воин.

 

— Да ведь все это время никто не сражался с врагами!

 

— Вот уж нет,— сказал ему воин.

 

— Кто же тогда с ними бился?

 

— С севера из Эмайн пришли сюда трижды пятьдесят юношей, трижды пятьдесят королевских сыновей и с ними Фолломайн, сын Конхобара. Пока отдыхал ты, три дня и три ночи сражались они с врагами и втрое больше, чем было их, пало ирландцев, но и средь них никого не осталось в живых, кроме самого Фолломайна, сына Конхобара. Поклялся Фолломайн и пр.

 

— Увы,— молвил Кухулин,— силы оставили пеня, а иначе не погибли бы юноши и Фолломайн.

 

— Полно, о Кукан! — сказал воин,— не попрекнуть твою честь и не опозорить доблесть.

 

— Останься с нами сегодня, о воин,—промолвил Кухулин,— и вместе отомстим за юношей.

 

— Нет, не могу я остаться,— ответил воин,— ибо рядом с тобой каждый свершит много славных геройских деяний, но не ему достанутся почести и слава. Вот почему не могу я остаться, ты всей силой обрушься па войско ирландцев, ибо теперь уж не властны они над твоей жизнью.

 

— Можешь ли ты запрячь косящую колесницу, о друг Лаэг,— сказал тогда Кухулин,— если есть у тебя для нее все, что нужно, тогда запрягай, если нет, то не надо.

 

Вышел тут Лаэг и облачился в геройское одеяние возницы. Вот каково было это геройское одеяние возницы: рубаха воздушная, тонкая, легкая, что сработана дивно из шкуры оленя и не стесняла движения рук. Черный, словно вороново крыло, плащ надел Лаэг поверх рубахи. Сделал тот плащ Симон Маг для Правителя Рима, Дарий подарил его Конхобару, Конхобар — Кухулину, а уж он отдал его вознице. В гребенчатый шлем облачился возница, четырехугольный с металлическими пластинами, что, меняя оттенки и облик, спускался ниже середины плеч. Был украшением тот шлем, а никак не помехой. Рукою поднес он ко лбу красно-желтый обруч, сработанный па наковальне из пластинки чистейшего красного золота, дабы отличали возницу от его господина. В правой руке он зажал длинные поводья лошадей и свой изукрашенный кнут, в левую руку вложил он ремни, которыми правил возница. От лба до груди он укрыл лошадей железными пластинами, усеянными наконечниками, остриями копий, шипами и колючками, такими же, как на колесах, углах и выступах по сторонам колесницы, что па ходу все вокруг раздирала. Потом произнес он заклятье над лошадьми и своим господином, дабы скрывшись от взоров ирландцев, самим видеть всех в лагере, Воистину не зря произнес он заклятье, ибо три дара возничего снизошли на него в тот день: лейм дар болг, фоскул дириух и имморхор делинд.

 

Тогда герой и воитель, защитник в сражении всех смертных, Кухулин, сын Суалтайма, поднялся и облачился в боевые одежды для схватки, сраженья и боя. Вот что за платье надел он для боя, сраженья и схватки: двадцать семь нательных рубах, навощенных и твердых, крепко привязанных к телу ремнями, веревками, путами, дабы не помутилось сознание и разум героя от приступов ярости. Поверх надел он свой пояс для боя из шкур семи годовалых быков, крепкий, дубленый, что прикрывал его тело от пояса до подмышки. От дротика, пики, стрелы, острия и копья защищал его пояс, ибо скользили они по нему, словно наткнувшись на камень скалу или рог. Потом повязал Кухулин тонкий передник из шелка, по краям расцвеченный светлым золотом, что прикрывал нижнюю часть его тела. Поверх шелкового передника облачился Кухулин в передник из мягкой коричневой кожи, на который пошли лучшие куски шкур четырех годовалых быков. Боевой пояс из коровьих шкур был поверх передника топкого шелка.

 

Потом достославный герой взял боевое оружие для схватки, сраженья и битвы. Из боевого оружия для битвы взял он свой меч светлоликий с рукоятью из кости и к нему восемь малых мечей; пятирогое взял он копье и к нему восемь маленьких копий; взял он свой деил клисс и восемь маленьких дротиков; взял он изогнутый щит темно-красный — в шишку его поместился б кабан — с краем заточенным, острым, разящим, что волос легко разрубал на воде, столь был заточен, разящ он и остр, и к нему еще восемь щитов. Когда пускал юноша в ход прием лезвия, равно искусно сражался / мечом он, копьем и щитом. Затем водрузил он гребенчатый шлем свой для боя, сражения и схватки — клич боевой стоголосый раздался оттуда и отразился протяжно в каждом углу и изгибе. То разом вскричали демоны и оборотни, духи земли и воздуха, что куда бы не шел Кухулин, витали вокруг него и над ним, предвещая кровавую гибель героев и воинов. Поверх всего облачился Кухулин в заговоренное платье из Тир Тайрнгире, что досталось ему от Мананнана, сына Лера, правителя Тир на Сорха.

 

Тут в первый раз исказился Кухулин, став многоликим, ужасным, неузнаваемым, диким. Вздрогнули бедра его, словно тростник на течении, иль дерево в потоке, задрожало нутро его, каждый сустав, каждый член. Под оболочкою кожи чудовищно выгнулось тело, так что ступни, колени и голени повернулись назад, а пятки, икры и ляжки очутились впереди. Сухожилия икр стянулись впереди голени, и каждый могучий округлый их узел был не меньше кулака воина. У затылка сошлись мышцы головы и любой из их непомерных, бессчетных, могучих, увесистых круглых бугров был подобен голове месячного ребенка.

 

Меж тем обратилось лицо его в красную вмятину. Внутрь втянул он один глаз, да так, что и дикому журавлю не изловчиться бы вытащить его из черепа на щеку. Выпал наружу другой глаз Кухулина, а рот дико искривился. От челюсти оттянул он щеку и за ней показалась глотка, в которой до самого рта перекатывались легкие и печень Кухулина. Верхним небом нанес он львиный удар по нижнему, и каждый поток огненно-красных клочьев, хлынувший из горла в рот, в ширину был не менее шкуры трехлетней овцы. Громовые удары сердца о ребра можно было принять за рычание пса или грозного льва, что. напал на медведя. Факелы богинь войны, ядовитые тучи и огненные искры виднелись в воздухе и в облаках над его головой, да кипение грозного гнева, поднимавшееся над Кухулином.

 

Словно ветви боярышника, которыми заделывают дыру в изгороди, свились волосы на голове юноши. Если бы клонящуюся под тяжестью плодов благородную яблоню потрясли над его головой, ни одно яблоко не упало бы наземь, наколовшись на его грозно топорщащиеся волосы. Геройское сияние исходило со лба Кухулина, длинное и широкое, будто точильный камень воина. Будто мачта огромного корабля был высокий, прямой, крепкий, могучий п длинный поток темной крови, что вздымался над его макушкой и расходился магическим темным туманом, словно над домом струящийся дым, когда зимним вечером останавливается там король.

 

Так исказившись, поднялся Кухулин на свою боевую колесницу, усеянную железными остриями, тонкими острыми лезвиями, крючками, колючками, геройскими остриями; запорами, гвоздями, что были на ее оглоблях, ремнях, петлях и узлах.

 

Потом проделал он громовой прием ста, да громовой прием двухсот, да громовой прием трехсот, да громовой прием четырехсот, а на громовом приеме пятисот остановился, ибо считал, что не меньше того поразит в первой схватке и первом сражении с войсками четырех королевств Ирландии. Так и пустился он в путь на поиски врагов и, мощно правя колесницей, издалека объехал кругом войска четырех великих королевств Ирландии. Глубоко врезались в землю железные колеса его колесницы, и вровень с ними подымались насыпи, скалы, валуны и кучи камней, что могли бы сойти за валы или крепость. И потому воинственно объехал он вокруг войск четырёх великих королевств Ирландии, что не желал упустить их, пока не напавши, не отомстит он за гибель юношей Улада.

 

В самый центр войска врубился Кухулин и окружил его огромным валом трупов. Натиск врага на врагов он обрушил на войско, и обезглавленные тела ирландцев теснились вокруг Кухулина шея к шее, пята к пяте. Так трижды объехал он вокруг войска, оставляя за собой полосу шириной в шесть трупов, так что трое ногами упирались в шеи троих.

 

Называется эта повесть в Похищении Сесрех Бреслиге, и это одна из трех битв, что случились в то время,— Сесрех Бреслиге, Имслиге Гленнамнахт, да сражение при Гайрех и Ил-гайрех. Но лишь в первой битве настигла погибель равно лошадей и собак и людей. Иные говорят, что Луг, сын Этлена сражался там вместе с Кухулином.


 

Никто не знает и не упомнит, много ли пало в той битве простых воинов, да того и не исчислить; памятны лишь имена их вождей. Вот они: двое по имени Круайд, двое по имени Калад, двое по имени Кир, двое по имени Киар, двое по имени Эйкел, трое по имени Кромм, трое по имени Кур, трое по имени Комбирге, четверо по имени Феохар, четверо по имени Фурахар, четверо по имени Кае, четверо по имени Фота, пятеро по имени Каур, пятеро по имени Керман, пятеро по имени Кобтах, шестеро по имени Саксан, шестеро по имени Дауйт, шестеро по имени Дайре, семь по имени Рохайд, семь по имени Ронан, семь по имени Руртех, восемь по имени Рохлад, восемь по имени Рохтад, восемь по имени Рипнах, восемь по имени Мулах, девять по имени Дайгит, девять по имели Дайре, девять по имени Дамах, ` десять по имени Фиак, десять по имени Фиаха, десять по имени Фейдлимид. Шестнадцать раз по двадцать королей поразил Кухулин у Бреслех Мор на Маг Муиртемие и без счета собак, лошадей, женщин, детей, мальчиков и простого народа, ибо и одному из троих ирландцев не удалось ускользнуть без разбитого глаза, бедра, головы иль какой-то иной вековечной отметины.

 

Назавтра отправился Кухулин оглядеть войско и самому показаться ирландским женщинам, девушкам, девочкам, филидам и прочим искусным людям в облике дивном и кротком, ибо не почитал он достойным и славным тот темный магический образ, который явил он им ночью. Вот и отправился он показаться ирландцам в облике дивном и кротком.

 

Воистину прекрасен был юноша, что появился тогда перед войском, Кухулин, сын Суалтайма. Трех цветов были его волосы — черные у кожи, кроваво-красные посередине, а сверху, словно корона, были они золотые. Чудно лежали они тремя кольцами у затылка и будто золотая нить был каждый из этих волос, золотистых, прекрасных, невиданно дивных цветов, что длинными прядями падали сзади на плечи. Сто сверкающих золотом красных спиралей пламенели на его шее, сто нитей драгоценных камней обвивали голову. Четыре ямочки было У него на щеках — желтая с зеленой, да голубая с красной. По семь драгоценных каменьев сверкали в его королевских очах. Семь пальцев было на каждой его ноге, семь на каждой руке и всякий был цепок, как коготь ежа или ястреба.

 

Потом облачился Кухулин в платье собраний и празднеств. Надел он свой плащ с бахромой, что ниспадал пятью складками, дивный, пурпурный, сработанный ладно. Белая брошь светлого серебра, изукрашенная золотом, скрепляла тот плащ на белоснежной груди; словно глядя ца яркий светильник, глаз бы людской не стерпел ее блеска. Тело его прикрывала рубаха из шелка с расцвеченной кромкой, тесьмой, бахромою из золота, серебра и светлой бронзы, что спадала до темно-красного боевого передника из королевской ткани. Диковинный щит был при нем темно-красный, с кромкой из чистейшего белого серебра. Изукрашенный меч с костяной рукоятью нес он на левом боку. Подле него в колеснице лежало копье с наконечником серым, да кинжал для схватки с подвесками и заклепками светлой бронзы. Девять голов держал Кухулин в одной руке, да десять в другой и потрясал ими в знак своего бесстрашия и доблести. Скрыла свое лицо Медб за заслоном щитов, опасаясь удара Кухулина.

 

Принялись тогда ирландские женщины просить воинов поднять их к плечам на настил из щитов, дабы могли они поглядеть на Кухулина. Странен им был его дивный и кроткий облик после магического злокозненного видения, представшего прошлой ночью.

 

Меж тем глядя на свою жену, охватила Дубтаха Доел Улад злоба, великая зависть и радость, и стал он склонять ирландцев предать и погубить Кухулина, устроив ему со всех сторон засаду. Молвил он:

 

- Искаженный грядет! Быть беде! Будут мертвецы валяться везде! Под стенания жен коршуны во дворах Будут когтить окровавленный прах! Побоища вы не видали страшней; Будет для могил не хватать камней! Воин, от ярости сошедший с ума, Беспощаден к застигнутым на склоне холма! Вижу безумца страшный улов: На подушках колесницы девять голов Вижу победителя бесценный трофей: Десять голов ирландских мужей. Жен ваших вижу: стеная, они Бродят по полю великой резни. Вижу королеву: горем сражена, От побоища взор отвращает она. Совет мой: в засаде стоять должна Дружина, надвое разделена, Чтобы покончить, с разных напав сторон, С тем, чей лик яростью искажен.

 

Слышал все это Фергус, сын Ройга и опечалился, что склоняет ирландцев Дубтах погубить Кухулина. Ударил Дубтаха Фергус что есть силы ногой и поверг лицом наземь. Принялся тогда Фергус попрекать Дубтаха всеми бедами, всеми постыдными, неправыми и дурными делами, что всегда терпели от него улады. Так говорил он:

 

В схватках Дубтах Лживый Язык

За чужой спиною таиться привык.

Ничего он благого не совершил

С той поры как женщин жизни лишил.

Деянием гнусным Дубгах знаменит:

Им Фиаху, сын Конхобара, убит. 

Известен он и деяньем другим:

Кайрпре, сын Федлимида, загублен им.

Сын Лугдаха, сына Косруба, умен:

К власти над Уладом не рвется он.

Но того, кого не в силах убить,

Клеветой и хитростью стремится сгубить.

Не хотим мы, изгнанники, чтобы герой 

погиб, вовлечен в нечестивый бой. 

Придут улады к вам — и тогда 

В отместку угонят все наши стада.

Да и вас не минует праведный гнев, 

Коль придут они, немощь преодолев. 

Разнесется молва о деяньях бойцов! 

Королевы оплачут своих мертвецов!

Не хватит могильщиков на них на всех! 

Будет воронье пировать без помех! 

Будут щиты валяться в золе!

Будет великое зло на земле!

Жен ваших вижу: стеная, они 

Бродят по полю великой резни. 

Вижу королеву: горем сражена, 

От побоища взор отвращает она.

Сыну Лугдаха все нипочем:

Языком он сражается, а не мечом, 

Горе королю, что поднимет бойцов

По совету Злокознейшего из Лжецов!


Вот повесть о Косящей Колеснице

 

Между тем, напал па ирландцев один из храбрых уладов по имени Оенгус, сын Оенлаиме Габе, и гнал их перед собой от Мода Лога, что зовется ныне Лугмуд, до Ат Да Ферт на Слиаб Фуапт. Ученые люди говорят, что если бы по одному выходили ирландцы против Оенгуса, не избежать бы им гибели, но они заманили его в устроенную со всех сторон засаду и убили около Ат Да Ферт, что на Слиаб Фуайт.


 

Здесь начинается рассказ Имрол Белайг Эойн.

 

Вскоре пришел к ним Фиаха Фиалдана из уладов поговорить с сыном сестры своей матери, Мане Андое пз коннахтцев. Вместе с ним был и Дубтах Доел Улад, а с Мане Андое — Дохе, сын Мага. Увидел Дохе, сын Мага, Фиадха Фиалдана и метнул в него копье, что пронзило насквозь его друга Дубтаха Доел Улад. 

 

В свой черед метнул Фиаха копье в Дохе, сына Мага, и поразил своего друга Мане Андое из коннахтцев. И сказали тогда ирландцы:

 

— Мимо цели метнули они копья, ибо случилось каждому поразить своего друга иль родича.

 

Оттого и называется этот рассказ Неверный Бросок у Белах Эойн, или, иначе, Другой Неверный Бросок у Белах Эойн.

 

 

Здесь начинается рассказ Тунге им Тамон. 

 

Однажды уговорили ирландцы шута по имени Тамун надеть платье Айлиля и его золотую корону и отправиться к броду впереди них, а сами принялись кричать, насмехаться да поносить его, приговаривая:

 

— Словно увенчанный пень ты, шут Тамуп, красуясь с короной и в платье Айлиля!

 

Оттого и называется рассказ Тунге им Тамон — Увенчание Пня.

 

Между тем приметил Тамуна Кухулин и ничего не зная, не ведая, принял его за самого Айлиля, пришедшего к броду. Метнул юноша камень из своей пращи, и замертво свалился Тамун у брода. С той поры и зовется он Ат Тамуйн, а рассказ Тунге им Тамон.


 

В тот вечер войска четырех великих королевств Ирландии расположились лагерем у стоячего камня в Крих Росс. И спросила туг Медб у ирландцев, кто из них выйдет назавтра на бой-поединок с Кухулином.

 

— Вот уж не я,— Не тронусь я с места, не должен наш род выставлять одного из своих — отвечали ирландцы.

 

Так, не склонив никого из ирландцев, попросила королева самого Фергуса выйти на бой-поединок с Кухулином.

 

— Не пристало мне,—отвечал тот,—сражаться с безбородым юнцом, да еще и моим приемным сыном.

 

Но неотступно заклинала его Медб и, наконец, согласился Фергус взять на себя поединок. С тем и разошлись они на ночь, а ранним утром подвился Фергус и отправился к броду сражений, где дожидался Кухулин. Увидел Фергуса юноша и молвил:

 

— Ко мне без достойной защиты идет господин мой Фергус. Нет с ним меча, что покоится в ножнах огромных.

 

Верно говорил Кухулин, ибо за год до того, о чем здесь повествуется, встретил Айлиль Фергуса и Медб на склоне холма в Круаху. Неподалеку от них на холме лежал меч Фергуса и тогда, вынув его из ножен, вложил в них Айлиль деревянный меч, поклявшись что не вернет прежний, пока не наступит день Великого сражения.

 

— Что мне за дело, дитя мое,— ответил Фергус,— ведь и случись он при мне, никогда б не направил его на тебя и не занес над тобою. Все ж, честью твоей и воспитанием, что дал тебе я, Конхобар и улады, я заклинаю тебя отступить предо мной на глазах у ирландцев. 

 

— Не годится мне пускаться в бегство от одного воина во время Похищения,— сказал Кухулин.

 

— Не бойся позора,— промолвил Фергус,— ибо п я отступлю пред тобою, когда в битве Похищения будешь исколот ты, кровью покрыт и изранен. Если же я отступлю, то побежит все ирландское войско!

 

Все бы исполнил Кухулин для блага уладов, и повелел он тогда подвести колесницу, поднялся на нее и обратился в бегство.

 

— Он отступил пред тобой! Он отступил пред тобой, о Фергус! — вскричали тут все. 

 

— В погоню за ним, о Фергус! В погоню! — воскликнула Медб,— не дай ему уйти от тебя.

 

— Вот уже нет,— отвечал ей Фергус,— не стану я гнаться за ним и, уж если угодно вам думать, что, обратив его в бегство, свершил я немного, помните, что никто пз ирландцев, сражавшихся с ним во время Похищения, не достиг и того. Покуда ирландцы теперь не померятся силами с ним в поединке, и я но желаю сражаться.

 

Зовется же эта повесть Схватка Фергуса.


Жил в ту пору один коннахтец по имени Фергус Лойнгсех, что грабил и опустошал владения Айлиля и Медб. С того дня, как начали они править, ни разу не пожаловал он к их шатрам, не являлся к походу и бою, в пору нужды или бедствий, а вместо того разорял земли у них за спиною и занимался разбоем на границах королевства. Случилось ему быть тогда на востоке Маг Ай с дюжиной своих людей. Дошло до него, что какой-то улад, в одиночку сражаясь, задерживал войско четырех великих королевств Ирландии с кануна Самайна до начала весны, днем убивая у брода но одному из них, а ночью по сотне. Собрал тогда Ферку своих людей и молвил:

 

— Лучше и не придумаешь, чем пойти и напасть на того человека, что один отражает нашествие войск четырех великих королевств Ирландии, и в знак нашей победы поднести его голову Айлилю и Медб. Хоть и немало снесли они зла и обид, примиримся мы, коль сразим их врага.
 

На том они и порешили и немедля выступили против Кухулина, а разыскав его, не уговорились о честной поединке и всей дюжиной бросились в бой. Сошелся с врагами Кухулин и одолев их, срубил у всех головы. В землю вкопал он двенадцать камней и на каждый водрузил голову воина. С той поры и зовется то место, где сложил голову Ферку Лоингсех Киннит Ферхон, то есть Кеннайт Ферхон.

 

Между тем принялись спорить ирландцы, кому надлежит рано утром назавтра выйти на бой-поединок с Кухулином. И решили они послать к броду Галатина Дана с его двадцатью семью сыновьями и внуком по имени Глас, сын Делга. Ядом были напитаны их тела и оружие, что всегда попадало в цель. Любой, кого настигало оно, погибал в тот же миг иль до исхода девятого дня. Немалую награду посулила им Медб, и согласились воины сразиться с Кухулином. Видел все это Фергус, но не мог воспротивиться, ибо называли они поединком свой бой с Кухулином, говоря, что сыновья Галатина Дана и внук по имени Глас, сын Делга все равно что члены да части его тела в принадлежат ему.

 

Воротился Фергус в шатер к своим людям и горестно вздохнул.

 

— Печалит меня то, что завтра свершится,— сказал он.

 

— Что ж будет завтра? — спросили его.

 

— Гибель Кухулина,— молвил Фергус.

 

— Кто же задумал убить его? 

 

— Галатин Дана,— сказал Фергус,— и двадцать семь его сыновей, да внук по имени Глас, сын Делга. Ядом напитаны их тела и оружие, что всегда попадает в цель. Любой, кого оно настигнет, погибает немедля иль до исхода девятого дня. Кто бы из вас ни пошел посмотреть на сражение, чтоб, если погибнет Кухулин, мне весть принести, получит мое благословение ц упряжь для колесницы.

 

— Я пойду,— сказал Фиаху, сын Фир Аба. Ночь каждый провел у себя, а утром поднялись Галатин Дана и двадцать семь его сыновей, да внук Глас, сын Делга, и направились к Кухулину. Пошел с ними и Фиаху, сын Фир Аба.

 

Лишь только успели они приблизиться к Кухулину, как разом метнули в него двадцать девять копий, и ни одно не пролетело мимо цели. Все же проделал Кухулин щитом своим прием фебарклес, и все копья до половины древка вонзились в щит. Так, хоть и не пролетели копья мимо цели, ни одно не попало в Кухулина и не пролило его крови. Меж тем выхватил юноша свой меч из боевых ножен, чтоб обрубить древки копий и облегчить вес щита. Тогда обступили его враги и двадцать девять кулаков разом обрушили на его голову. Принялись они осыпать Кухулина ударами и клонить его к воде, так что вскоре коснулся герой лицом, головой и щеками камней да песка брода. Тогда испустил Кухулин геройский клич, что заглушил бы толпу, и не было улада, не спавшего в тот миг, который не услышал бы его. Приблизился к броду Фиаху, сын Фир Аба, посмотреть, что случилось, и опечалился, видя в беде человека из своего народа. Выхватил он меч из боевых ножен и одним ударом отрубил все двадцать девять державших Кухулина рук, ц оттого повалились его враги на спину, ибо воистину крепко вцепились они и с великой силой держали героя. 

 

Тут приподнял Кухулин голову, глотнул воздуха и, вздохнув от истомы, увидел человека, пришедшего ему на помощь. 

 

— В самую пору пришлась твоя помощь, о названным брат мой,— промолвил Кухулин.

 

— Может и в пору тебе, да не нам,— ответил на это Фнаху, сын Фир Аба,— ведь что б ты ни думал об этом ударе, если узнают о нем ирландцы, то три тысячи лучших мужей клана Рудрайге, что стоят у них в лагере, погибнут от копья и меча.

 

— Клянусь,—сказал тут Кухулин,—что раз уж поднял я голову и перевел дух, никому не удастся поведать об этом.

 

Кинулся на врагов Кухулин и принялся разить и рубить их, разметав куски тел и обрубки по всему броду на восток и на запад. Лишь один Глас, сын Делга изловчился подняться на ноги и бросился прочь. Устремился за ним Кухулин, и едва успел Глас обежать вокруг шатра Айлиля и Медб, крича “фиах, фиах!”, как от удара меча слетела его голова.

 

— Скоро же настигла его смерть,— сказала Медб,— о каком это долге кричал он, Фергус?

 

— Не знаю,— ответил Фергус,— но быть может пришел ему на ум кто-то, с кого причитается долг. Так или нет, все ж этот долг был из плоти и крови. Клянусь, что сполна заплатили ему в этот миг все долги. 

 

Так пал от руки Кухулина сам Галатин Дана, двадцать семь его сыновей, да внук Глас, сын Делга. До сей поры стоит в броде камень, вокруг которого они сражались и боролись, что хранит следы рукоятей мечей, древков копий, колен и локтей. И зовется тот брод, что лежит к западу от Ат Фир Диад, Фуйл Иарн, ибо омылись там лезвия кровью.

 

Здесь кончается повесть о Схватке с Сыновьями Галатина.

 



Назад к разделу


Поиск: